Трансгендерная женщина борется за право видеть своего сына

Марк Гевиссер, 12 ноября 2015, The Guardian

Когда Паша вернулась домой с работы вечером 26 июля 2014 года, квартира была пуста. Её жена Мария оставила только двухъярусный спортивный комплекс их шестилетнего сына Кости и его фотографию. Ещё остались детские рисунки Кости на обоях его комнаты — Angry Birds и Карлсон. Все остальные следы Пашиной жены и сына исчезли.

«У меня было предчувствие с утра», — говорит Паша. «Казалось, Мария готова была уйти из дома. Когда я пришла домой и увидела пустую квартиру, сразу поняла, что произошло. У меня случилась истерика. Я пыталась позвонить Марии несколько раз, но она не брала трубку».

Годом позже, в июле 2015-го, в своей квартире в блочной многоэтажке в Люберцах, Паша стояла, прислонившись к двухъярусной кровати в когда-то аккуратной, а сейчас пустой Костиной комнате, превратившейся в мрачную часовню по потерянному ребёнку. Высокая и спортивная, Паша прячет свою поразительную красоту за андрогинными рыжими волосами, которые низкой чёлкой падают на её лицо. После операции по коррекции пола она поменяла свою фамилию на женскую, но сохранила имя Паша, гендерно-нейтральную уменьшительную форму мужского имени Павел и женского Павла. Она была убита горем разлуки со своим ребёнком, а осложнение от анестезии до сих пор давало о себе знать болью при ходьбе даже спустя шесть месяцев после операции. Она говорит тихо и спокойно, но она настойчива в своём решении увидеть сына. Она целиком посвятила себя апелляциям и борьбе с решением Люберецкого городского суда.

Паша постоянно пыталась связаться со своей женой после её ухода. Когда она, наконец, добилась ответа, Мария сказала: «Тебе не о чём беспокоиться. У нас всё хорошо».
—А как же я? — спросила Паша.
—Ты можешь жить как хочешь.

В чём-то Мария была права. Несколько лет Паша откладывала любые мысли о коррекции пола. Как и множество трансгендерных людей, она боялась, что лишится своей семьи. Сейчас она поняла, что ей больше нечего терять. Она подключилась к протестам против новых российских анти-ЛГБТ законов, и один из друзей, с которыми она познакомилась через этот активизм, пригласил её к паре, владеющей гендерной клиникой в Москве, где она начала свой переход. Она подала заявку комиссии из шести докторов, возглавляемой психиатром, получила медицинский диагноз «Расстройство гендерной идентичности», прошла корректирующую операцию, и затем, наконец, тяжкий процесс убеждения российских властей поменять документы (стандартной процедуры для этого не существует, и в основном это зависит от капризов местных чиновников).

Её сын Костя сказал государственной психологической комиссии, назначенной судом, что человек, который был его любимым папой, сейчас стал «настоящей женщиной», которая может заразить его  «своей болезнью», «тётконутостью». Так ему сказали его мама и дедушка.

За несколько месяцев до того, как Мария ушла, российский федеральный парламент собирался принять закон, по которому государство получило право забирать детей у родителей с «нетрадиционными» отношениями. Закон так и не был принят, но паника, вызванная им, осталась. Во всё больше и больше националистической, социально консервативной России, где упоминание о гомосексуальности среди несовершеннолетних криминализировано как «гей-пропаганда», а гомосексуальность и трансгендерность осуждаются как признаки разлагающего западного влияния, родственники Марии ещё больше обозлились на Пашу из-за её перехода.

По иронии судьбы, именно рождение Кости вновь разожгло в Паше осознание того, что она должна быть женщиной, то чувство, которое она в себе гасила с 5-летнего возраста. Как и многие трансгендерные дети, она не понимала, почему с ней обращаются как с мальчиком и заставляют делать типичные мужские вещи. Но она была действительно сильной и её страстью стала стрельба: она любила сосредоточенность и «невозмутимость» стрелкового искусства. «Я убрала мою женственность далеко вглубь себя, в маленькую коробочку в глубине души, спрятала её от всех, даже от себя», -- сказала она мне. «Моя жизнь была как сцена из «Терминатора»: Киборг смотрит на экран и понимает, какие есть варианты ответа - там несколько опций, и наиболее уместная из них подсвечивается. Так и я: я шла по наиболее подходящему пути, чтобы избежать проблем и отвержения».

Паша вынуждена была следовать правилам: Военная служба: выбрано. Она пошла в армию и стала снайпером. Муж: выбрано. Она женилась на Марии. Отцовство: выбрано. Так появился Костя.

Но когда в семье родился ребёнок, «все мои женские чувства снова расцвели. Я просто чувствовала большую любовь  к этому маленькому созданию, мне хотелось оберегать его». Получившая снайперскую подготовку, Паша устроилась сначала в Федеральную службу охраны, защищавшую режимные объекты, но через семь лет ушла оттуда. В то время, когда родился Костя, она работала в основном из дома, в качестве IT-специалиста. Она привыкла к уединённой жизни, пока Мария работала в руководящем звене и любила проводить время на встречах и вечеринках. И Паша стала второй мамой для Кости. «Но люди считают, что мужчина не должен себя так вести. Меня постоянно упрекали в том, что я была слишком мягким, слишком заботливым родителем, недостаточно мужественным для отца. Это шокировало и смущало меня, но по прошествии времени я пришла к выводу, что подавление этих чувств навязывалось мне. Однажды я осознала это и поняла, что у меня есть силы противостоять этому. Общество не имеет права контролировать, что я чувствую… Если мне хочется плакать, я буду плакать. Если я хочу быть счастливой, я буду счастливой. Я освободила своё сознание от всего, что было навязано мне. Тогда я приняла себя как женщина».

***
После рождения Кости Паша провела много времени, читая о своих правах и медицинских исследованиях. Это было время, когда её знания о трансгендерности глобально расширились. Новое движение за права ЛГБТ набирало свою силу в России, и Паша наблюдала, сначала издалека, как ЛГБТ-прайды пытаются выходить на улицы, но их разгоняют. Она рассказала своей жене о том, что чувствует. «Мария сначала сказала, что готова поддержать меня. Но когда вышел закон против гей-пропаганды, всё изменилось».

Паша была глубоко обеспокоена возникновением новой санкционированной государством гомофобии, призывами к возврату криминализации гомосексуальности и отказами трансгендерам в их правах. Закон о «гей-пропаганде» на бумаге существовал в Рязанской области с 2006 года, в 2012-ом был опробован на нескольких других регионах, включая Санкт-Петербург, и к концу года федеральный парламент объявил о намерении сделать закон общероссийским. Любой, кто распространяет «нетрадиционные отношения» среди несовершеннолетних, может быть приговорён к штрафу до 100 000 рублей. Закон был принят в июне 2013-го: он применялся редко, но спровоцировал взрыв гомофобии, включая ловушки и провокации на сайтах знакомств, ожесточённые нападения на публичные собрания, и, как это было в Санкт-Петербурге, стрельбу в общественном центре гей-сообщества, которая стоила одному парню глаза.

Когда парламент начал обсуждение закона в конце 2012 года, ЛГБТ-активисты и их сторонники вышли в Москве на акцию против его принятия. Паша начала принимать участие в активизме. Это возмутило Марию, которая заставляла Пашу держать свою новую идентичность в секрете. «Представь, если какой-то знакомый Марии увидит Пашу по телевизору на одной из таких акций!», — сказал мне друг семьи. «Она никогда не сможет жить с таким стыдом. Она также беспокоится, что ребёнка могут начать дразнить и подкалывать». (Мария не ответила на мои запросы об интервью).

В это же время Паша говорит мне: «По телевизору стали показывать кошмарные программы, в которых говорилось, что гомосексуальность это болезнь, пришедшая с Запада, имеющая целью разрушение России изнутри, что не имеет ничего общего с реальностью». Мария раньше была вполне прогрессивной и демократичной, но теперь её взгляды начали меняться.

Паша приступила к приёму эстрогена (без наблюдения врача из-за сложностей доступа в России к медицинскому обслуживанию и отсутствия грамотного в этом вопросе персонала). Во время каникул в деревне, весной 2014 года, тётя Марии – медработник – догадалась, что происходит, и рассказала об этом всем родственникам. Она заявила, что Паша психически больна. Мать Марии была зла и возмущена.

Несколько недель спустя Мария ушла с Костей и подала на развод. Развод был проведён быстро, и хотя место жительства мальчика было определено с Марией, как, в основном, и бывает в случае с биологической матерью, право Паши встречаться с сыном было подтверждено судом. Летом 2014-го Паша видела своего сына десяток раз на встречах в городском парке, но всегда в присутствии группы родственников Марии. Когда Костя и родственники не явились на следующую встречу, Паша позвонила Марии и получила ответ, что мальчик заболел. Она пришла в квартиру, где жили родители Марии с подарками и гостинцами для своего сына, но её не впустили.

Когда Паша написала об этом инциденте на Фейсбуке, семья Марии обвинила её в том, что она копается в грязном белье на публике и прекратила её доступ к Косте насовсем. Последний раз Паша видела своего сына 12 августа 2014 года, на его Дне рождения в городском парке: ей было разрешено подарить ему подарок, но мальчика увезли до того, как Паша смогла поговорить с ним. Пашу не пригласили на его день рождения в следующем году, и она слышала от своей мачехи, которая получает редкие звонки от бабушки Марии, что подарки, которые она отправила, были отданы другим детям.

***
Пашина мачеха, Валентина, женщина невысокого роста, но крепкого телосложения в свои 70 лет, работница фабрики и парикмахер на пенсии с коротко стриженными волосами и той необыкновенной комбинацией сердечности и душевности, которые определяет русское слово бабушка. Она приехала в квартиру Паши прохладным июльским вечером с фруктами и конфетами к чаю, чтобы услышать последние новости: Паша не только проиграла в апелляции против решения об опеке, но и получила звонок от адвоката Марии, который сказал, что она больше никогда не сможет увидеть Костю, потому что в заключении психологов говорится, что это может «дестабилизировать» ребёнка.

Валентина была разгневана: «Я так огорчена этим! Я просто в ярости!». Она обвила руками вокруг «моей Паши» и сказала: «Она всегда была моим ребёнком. Я любила её, когда она была моим сыном, и сейчас я люблю её как свою дочь». Она продолжает: «Конечно, это не традиционно для нашей страны, это не общепринято. У нас свои традиции и устои, здесь, в России, не такие, как на Западе. Но нужно быть человеком в любой ситуации».

Валентина сначала не могла примириться с новой идентичностью Паши, но потом стала её верным союзником и защитником: «Как я могу развернуться спиной к моему собственному ребёнку, когда даже матери убийц посещают своих детей в тюрьме! Моя Паша не преступница! Она мой ребёнок и я должна поддерживать её сейчас, когда целый мир против неё». Несколько раз эмоции овладевали ею: «Полиция не сможет меня остановить! Я приду туда [в квартиру, где живут родители Марии] и врежу им!».

Соседи в Пашином доме были шокированы её переходом, но не стали относиться к ней враждебно. Мы идём в гости к пожилой женщине по имени Наталья, которая обнимает Пашу и говорит мне: «Я видела перемены в Паше, но не хотела выведывать, любопытствовать. Но потом ты видишь по телевизору обрывки вещей, и обнаруживаешь, что такие вещи случаются, и что – о Боже! – твой сосед, маленький Паша, которого ты знаешь с самого раннего детства, один из них! Некоторые люди в доме сплетничали про Пашу, -- говорит она, -- но не специально. Мы не знали причин, поэтому просто позволили этому идти своим чередом. Если бы он был безнравственным или распущенным, мы были бы более категоричны. Но Паша – такой хороший человек! Иногда парни становятся девочками, я думаю. Это происходит. Такова жизнь. Кто мы такие, чтобы судить Божью волю? Нужно помнить, что мы все знаем Пашу ещё совсем мальчишкой».

Паша на самом деле живёт в этой квартире с 4-х лет, её отец заботился о ней, забрав от матери, страдающей алкоголизмом. Единственное воспоминание Паши о биологической матери связано с тем, что она, сидя на полу в обнимку с игрушкой, видела спину мамы, сидящей за столом на кухне. Сейчас она понимает, что это, скорее всего, были последствия серьёзной недолеченной послеродовой депрессии. Когда её отец вернулся из командировки и обнаружил Пашу в больнице, куда она попала по недосмотру матери, он взял ребёнка жить к своим родителям, в Люберцы. Вскоре Пашин отец познакомился с Валентиной, вдовой с 10-летним сыном. Паша очень любила своего отца, работавшего инженером Люберецкого вертолётного завода, умершем в 1995 году. «Он был добрым человеком, — говорит она, — который учил меня самоуважению и уважению окружающих».

Паша следовала похожему подходу в воспитании, и, собственно, конфликт с Марией и её семьёй начался незадолго до Пашиного каминг-аута именно из-за этого: «Родители Марии очень консервативны, и они часто критиковали Пашу за излишнюю мягкость», — сказал мне друг семьи. «Паша спокойно общалась с ребёнком, в то время как Мария чаще ругала его. Паша была единственным человеком, кто мог успокоить Костю».

Паша видела в своей решительной заботе о Косте путь спасения ребёнка: «С ним обращались как с глиной, каждый лепил что хотел. Если я буду воспитывать его, он будет свободен в своём выборе, кем быть и что думать о других людях».

Государственная психологическая комиссия, уполномоченная на обследование Паши и Кости, постановила, что шестилетний ребёнок выразил желание «избить своего отца». Мальчик описал своих друзей как «настоящих мужиков», которые «научили его драться». Его дедушка, тоже «настоящий мужик», который сказал ему: «Папа сейчас носит косички, серёжки и заколки… с папой надо разобраться». Костя также сказал, что «Мама не позволяет мне видеться с папой, потому что он может заразить меня своей болезнью».

Психологи отклонили выдачу официального заключения об отношениях между Пашей и Костей, потому что они не обследовали их совместно. Они не стали собирать их вместе, чтобы провести экспертизу, потому что это может, как они считают, навредить ребёнку. «К сожалению, попытка Паши получить право опеки сделала положение вещей ещё хуже для неё», — говорит юридический консультант Паши Татьяна Глушкова, знаменитый адвокат и юрист в области прав человека, которая выиграла несколько дел для Российской ЛГБТ-сети. «Сейчас эксперты подтверждают, что, если отец становится женщиной, то это может навредить ребёнку, и, поэтому, если Паша попробует реализовать свои права, мать может использовать это подтверждение, чтобы ограничить доступ». Что, собственно, Мария и сделала.

Паша обращается за помощью только в одном деле — борьбе за общение с ребёнком. Она получила письмо из Органа опеки и попечительства, в котором говорилось, что Мария отказалась общаться по поводу предоставления Паше общения с Костей. «Если Мария продолжит запрещать Паше доступ к её ребёнку, — говорит Глушкова, — дело может быть передано в Европейский суд по правам человека». За время, пока писалась эта статья, попытки Паши получить доступ к Косте ни к чему не привели.

***
Хотя гендер не имеет ничего общего с сексуальностью, трансгендерные люди в России часто являются наиболее ярким примером того, насколько широко и как глубоко заходит заблуждение в этом вопросе окружающих, которые путают трансгендерность с гомосексуальностью. Есть всего несколько мест, где они могут чувствовать себя в безопасности, получая медицинское обслуживание. Гендерная клиника, которую Паша посещает, — одно из них. Ею владеет и управляет супружеская пара, Андрей и Яэль Демедовы, оба трансгендеры. Демедовы также основали комьюнити-центр для трансгендерных людей в милом уголке старой Москвы, в цокольном этаже большого блочного жилого дома сталинской эпохи. Я планирую посетить его будним вечером.

С нижней лестничной клетки входят через закрытую дверь без опознавательных знаков, за которой находится магазин, который, на первый взгляд, переполнен обычной одеждой для трансвиститов: сексуальное нижнее бельё, платья с блёстками, туфли на невероятно высоких каблуках, стены с париками. Но при ближайшем рассмотрении видно, что здесь есть всё, что может понадобиться трансгендерным мужчинам или женщинам: фалоиммитаторы, макияж, искусственные груди, утяжки. Здесь также есть большая комната для встреч психологической группы поддержки и несколько процедурных кабинетов, где работают терапевты, косметологи и эндокринолог. За несколько часов, которые я провёл здесь, некто, выглядевший как мужчина средних лет, нажал на звонок, спустился вниз, исчез, а вскоре появился одетый как женщина, обошёл вокруг гостевой зоны, ненадолго задержался, предложил нам чаю, снова исчез, появился в мужской одежде и попрощался. Было ясно, что он не хотел уходить. На его руке было обручальное кольцо.

Яэль, в свои поздние 40, была на несколько лет старше Андрея. Она тоже потеряла доступ к своему сыну, когда начала процедуру перехода, она сказала мне, что не видела его больше десяти лет. «Пашина история — обычная в нашем сообществе», — сказала она мне. «Но то, что делает её особенной, то, что она пытается бороться».

Яэль была успешным финансовым аналитиком до своего перехода в 2009 году, и за несколько лет до этого запустила сайт для трансгендеров, который она спонсирует, продавая одежду и аксессуары, предприятие переросло в магазин, а затем — в дерматологическую клинику. Затем, два года назад, Демедовы запустили хирургию полного спектра, где Паша и сделала свою операцию. Они нашли психиатров и созвали комиссию, которая получила государственную лицензию на право ставить диагнозы, связанные с расстройством гендерной идентичности. Они также набрали службу врачей-консультантов, чтобы выполнять процедуры, и убедили их работать за гораздо более низкую стоимость, чем в других частных клиниках. Пашина операция стоила 200 000 рублей, около двух третей от цены, которую берут в других местах. Клиника Демедовых проводит около 300-400 операций по перемене пола в год: около двух третей из них — с мужского на женский и около одной трети — с женского на мужской. Раньше орхиэктомию (удаление яичек) делали чаще, чем полную вагинопластику, так как она гораздо дешевле, но является достаточным доказательством «безвозвратного изменения» для соискателей права на смену официальных документов.

Все трансгендерные люди, с которыми я разговаривал в Москве, говорили мне, насколько значительно возросла трансфобия после принятия закона о «гей-пропаганде». А ещё этот дикий новый закон, который не допускает трансгендеров к получению водительских прав. В начале этого года самый известный российский психиатр, рассматривавший вопросы перемены пола, был принуждён к увольнению из государственного университета в Санкт-Петербурге, и его гендерная комиссия была распущена из-за недовольства консервативных активистов. Сейчас во всей России осталось только четыре действующих гендерных комиссии. Доктор Надежда Соловьёва, которая руководит комиссией, связанной с клиникой Демедовых, сказала мне: «Мы беспокоимся. Это охота на ведьм. Мы понимаем, что однажды это может настигнуть и нас».

В то время, когда полуподвальный комьюнити-центр Демедовых не имел никаких опознавательных знаков, их хирургия на севере Москвы размещала рекламу на своих окнах, выходящих на типичный московский пригород, с очертаниями женского лица и нечёткими словами «Медицинская клиника». Внутри была приёмная, комната для консультаций, операционная и маленькая палата. В этой последней комнате с двумя кроватями Паша неделю восстанавливала свои силы до того, как её перевели в обычную больницу из-за осложнений, возникших от анестезии после операции.

Когда я познакомился с Соловьёвой в клинике, она вспомнила экспертизу Паши, одну из двухсот, которые она провела с 2012 года: «Мы считали её легко адаптирующейся, коммуникативной, одарённой хорошими навыками социализации. Она не была депрессивна. Больше всего мы концентрировались на исключении любых психопатологий, таких как шизофрения, например, которая может проявляться как трансгендерность.

Небольшое число заявок в комиссии Соловьёвой было отклонено: «Мы несём серьёзную ответственность, — говорит мне Яэль, вспоминая случай женщины, которая решилась на переход, потому что влюбилась в мужчину-гея. — Что, если бы мы продолжили? Что, если она разлюбит этого мужчину и будет раскаиваться в этом?».

Соловьёва, оживлённая и общительная женщина примерно сорока лет, специалист в лечении слабоумия, не сталкивалась с трансгендерностью до того, как её пригласили в клинику Демедовых. Она сказала мне, что больше всего в новой когорте пациентов её удивило то, что они «проходят через такие испытания, через все тесты, чтобы поменять свой пол, и им надо быть действительно более здоровым, чем обычные люди. Они должны быть настолько уравновешенны, рассудительны и стрессоутойчивы. Это не для трусливых».

***
Перевёл Георгий Пьянков

Оригинал статьи 

Статья опубликована в переводе с английского языка, с некоторыми изменениями внесенными самой Пашей. 

Russian